Время гигантов

Слышал легенду,
Будто когда-то
Эту страну населяли гиганты.
Будто бы жили
Странной судьбою:
Были готовы к работе и к бою,
От недостатка
Хлеба и мяса
Бредили Марксом, Победой и Марсом,
Снежной тайгой,
Арктикой хмурой,
Яркими звёздами над Байконуром,
Пламенем жарким,
Бездной бездонной…
Строили шахты, плотины и домны.
И заблуждались,
И побеждали.
Ждали гостей из немыслимой дали.
Сквозь канонаду
Бойни кровавой
Мчались, чтоб рухнуть в высокие травы,
В снег почерневший,
В воду и в глину…
Алый свой флаг вознесли над Берлином.
Шли от колхозной
Луковой грядки
К Олимпиаде, Афгану, разрядке.
Шли сквозь шаблоны
И трафареты,
Шли, за собой увлекая планету,
Кровью писали
Добрую сказку.
Даже ошибки их были гигантски.
Верили, веру
В сердце лелея,
В непогрешимость речей с Мавзолея,
Знали, что правы
Серп их и молот,
Знали, что мир лишь на время расколот,
Что не навечно
Боль и печали…

Но измельчали. Увы, измельчали…
Их же потомки
Прячутся робко
В затхлой тиши кабинетных коробок,
Мыслят стандартно,
Далью не бредят,
Сводят безжизненно с дебетом кредит,
Мелко мечтают,
Думают редко…
В них ничего не осталось от предков.

А может просто встать с другой ноги

А может просто встать с другой ноги,
И вместо кофе взять и выпить соку…
И повернуть свои привычные шаги
В ту сторону, где будет больше проку…

И в этот день проделать всё не так:
Поставить от конца к началу числа,
И самый незначительный пустяк
Наполнить добрым и высоким смыслом.

И сделать то, чего никто не ждёт,
И рассмеяться там, где столько плакал,
И чувство безнадёжности пройдёт,
И солнце встанет там, где дождик капал.

Из круга, заведённого судьбой,
Возьми и выпрыгни на станции безвестной…
Ты удивишься – мир совсем иной,
И неожиданнее жизнь, и интересней.

Хочется счастья.

Хочется счастья. Не знаю, какого.
Обычного.
Сильного, нежного, умного, разного.
Личного.
Теплой щеки твоей утренней колкой
небритости.
Светлой улыбки и взгляда родного
открытости.
Хочется счастья в любви. Сумасшедшей
взаимности.
Ежесекундной, как воздуха,
необходимости
голоса, жеста. Уверенности,
понимания.

В общем, довольно смешное такое
желание…

Мы настолько сложны, что пора упрощаться

Мы настолько сложны, что пора упрощаться,
Сокращаться, к привычным вещам обращаться,
Отрешаться, и с теплой толпою мешаться,
И поменьше решать, и побольше решаться.

Мы настолько сложны, что пора возвращаться,
Договаривать фразы, захлопывать двери,
Потому что земля продолжает вращаться
На избитых словах о надежде и вере.

Мы настолько сложны, что пора восхищаться
Просто спетою песней и яблоком спелым.
Пусть безумцы изведать и вычерпать тщатся
Эту странную землю, зелёную с белым.

Мы настолько сложны, что пора укрощаться,
Становиться ручными, с ладоней кормиться.
Поспешите прощать, подождите прощаться;
Пусть ещё хоть чуть-чуть это небо продлится.

Если ты рождена в этом мире —
Значит он без тебя одинок,
Значит в чьей-то далекой квартире
Кто-то ждет твой внезапный звонок.

Кто-то рад твоей нежной улыбке,
Кто-то хочет быть рядом с тобой.
Это — жизнь, это — солнце на нитке.
Это фильм, где ты главный герой.

Нельзя.

Распахнулось пальто, словно не было пуговиц.
Ну скажи, разве так обнимают друзья?
Вот дыхание наше с тобой перепуталось…
Нет! Прости, мой хороший… Не надо. Нельзя.

Мы не виделись – верно. Соскучились – правильно.
Губы близко совсем… Поцелуем грозят…
Перепутались волосы, сбилось дыхание…
Отпусти, мой хороший! Не надо. Нельзя.

Ты готов запустить в меня фразой отточенной.
Отстранился чуть-чуть, нежно взглядом скользя.
Нет! Молчи! Если скажешь – всё будет испорчено.
Мы друзья, мой хороший. Не надо. Нельзя.

Друг-мужчина, друг-женщина – зыбки понятия.
Тут нельзя отступить на три слова назад.
Как опасны бывают такие объятия…
Мы друзья, мой хороший… Нам правда нельзя…

Елена Ломакина

Рождаешься самой-самой

Рождаешься самой, что ни на есть, красивой,
А вырастаешь самой обыкновенной,
Такой, что могла прийти – но не попросили,
Такой, что он бы зашел, но устал, наверно.

Рождаешься самой светлой и синеглазой,
Рождаешься самой ясной, самой лучистой,
А вырастаешь так, чтобы жить – негласно,
Но так, чтобы ждать – пожалуй, что не случится.

Рождаешься главной ролью в кассовом фильме,
Чтоб страшный сюжет, но в конце тебя не убили,
Рождаешься милой, ласковой, простофилей,
Но самой любимой, Боже, самой любимой.

И если ты даже думаешь: счет не начат,
То входишь в свой дом, в котором темно, как в зале,
И видишь слова, адресованные иначе,
Картинки, на которые не позвали.

Сломались часы. Купи китикэт и фэйри,
Порвалась струна. Порошок и перчаток пару.
Когда-то в детстве к тебе прилетела фея
Потом улетела, увы, не туда попала.

И если позвали, то пьешь вино через силу,
Смеешься раскатисто, счет обнулился снова.

Но если во сне ты будешь самой красивой,
То завтра вставать, как водится, в полвосьмого.

Ей двадцать пять

Ей двадцать пять, у нее не жизнь, а несчастный случай.
Она все время спешит и все время не успевает.
А он говорит ей в трубку: “Маленькая, послушай”,
И она от этого “маленькая” застывает.

Не отвечает и паузу тянет, тянет,
Время как будто замерло на часах.
И сладко чешется в горле и под ногтями,
Ну, там, где не почесать.

Ей двадцать пять, у нее не нрав, а пчелиный рой.
Сейчас все пройдет, сейчас она чай заварит.
Она сама боится себя порой,
А он ее маленькой называет.

Сосед нелепо замер с раскрытым ртом,
Размахивая руками.
Двухмерный, как будто бы он картон,
А может, бордюрный камень.

Ей двадцать пять, у нее не вид, а тяжелый щит,
У нее броня покрепче, чем стены в штольне.
Как посмотрит пристально – все вокруг затрещит.
А он не боится, что ли?

Он, наверное, что-то еще говорит, говорит,
Что он не придет, что прости, мол, что весь в цейтноте.

Она не слышит. У нее внутри что-то плавится и горит.
И страшно чешутся ногти.

мальчик

Мальчик приходит домой, расшнуровывает ботинки,
Старенькое пальтишко вешает на крючок,
Бережно вынимает из рюкзака свой альбом с картинками,
Радостно убеждаясь – ни капельки не промок!
Ставит на плитку чайник со ржавым носиком,
Из холодильника сыр достает, колбасу, батон,
Шепчет себе: Вот я и взрослый…Ну ладно – взросленький…
Кошка выходит из комнаты, трется о стул хвостом.

Мальчик сидит у окна и глядит: вечереет, синь,
Тихий снег, дворник курит, ребята бегут куда-то…
Что-то тянет внутри: вечереет, а он у окна один,
И часы угорожающе движутся стрелками циферблата.
Мальчик щелкает светом, берет карандаш и листок альбомный
И рисует: вот рыцарь, вот солнце, а вот и принцесса в башне,
Когда просто сидишь и рисуешь – не холодно и не больно,
Даже если ты дома один, все равно – не страшно.
Мальчик слышит, как торопливо вращается ключ в замке,
В животе сотни радостных бабочек теплятся, рвут дыхание,
“Вот и мама пришла!”, запах улицы, мягкий мех на его щеке,
Вот и кончились все волнения, все терзания.
- Ты поел? Как уроки? Что делал? Скучал? Замерз?
Мальчик радостно сыплет ответами, чайник опять горячий.
Каждый вечер понятен, вполне ожидаем, любим и прост,
И, казалось, что будет всегда так, и никогда иначе…
_______________________________________________________
Мальчик приходит домой, расшнуровывает ботинки
Чуть задевает светильник нестриженой головой,
Вспархивают над абажуром оранжевым крошечные пылинки,
Мальчик принес с собой сыр, колбасу, Playboy.
Фоном на кухне включает телек, ставит на плитку чайник,
Тишь непривычную прочь изгоняя, как едкий дым.
Тишь до сих пор ему кажется страшной, чужой, случайной,
Не привыкает к ней, хоть и живет много лет один.
Можно бы было жениться, когда был в цене и спросе,
Но не срослось, не слюбилось, судьба не скрестила и не свела…
Входишь домой, тишина, пустота, и никто не спросит,
Где ты так долго, и с кем, и зачем, и вообще – как твои дела.
Так и сидит, дым пуская по кухне, на кромке ночи…
И, говорит вдруг скороговоркой, обнявши себя за плечи:
- Я поел, на работе завал, я замерз и скучаю очень… -
Говорит, говорит, говорит…И становится как-то легче.

Маленькие девочки в моей голове

Маленькие девочки в моей голове танцуют польку и обожают клинья гусей.
Жгут костры, отдаются прохожим поскольку постольку, любят безбожников и царей,
Лепят из глины горшки для зелий, учат Коран и пускают ночи на самотек…
Чистят от копоти стены своих подземелий, а если их ловят – пускаются наутек.
Маленькие девочки в моей голове научились смеяться, но каждому не дают руки,
Любят раскаиваться, самобичеванием заниматься, прятать тоску в небесные лепестки,
Следовать морю, следовать небу, пить из холодных чашек остывший чай.
Предпочитают на ужин корочку хлеба, могут убить не нарочно. И ранить вас невзначай.
Маленькие девочки в моей голове не ходят поодиночке и делят рассвет на всех,
Вяжут носки распускают их в маленькие клубочки, прячут в ладошках счастливый смех,
В гробы дураков забивают гвозди, дабы покоиться с миром им, обезвреженным дуракам…
И собирают в котомку под утро звезды. Чтобы они не достались не тем рукам.