Мне сейчас уехать, как прыгнуть с крыши.

Мне сейчас уехать, как прыгнуть с крыши.
У моей печали не видно дна.
Я молчу и слушаю, как ты дышишь.
Я смотрю и думаю, что весна…
Что любовь бывает, как смерть, одна.
Да и той бывает порою слишком,
Если жизнь для неё тесна.

Что важней всего, то всегда некстати.
Что всего дороже, легко отнять.
По перрону снег размело, как скатерть.
От стены добраться бы до кровати –
Я не знаю, что здесь ещё менять.
И когда я думаю: «хватит, хватит», –
Обрывается что-то внутри меня.

На метро две станции до вокзала.
Твой язык на мой непереводим.
Хорошо, что главного не сказала,
Этих слов и так уже пруд пруди.
И волокна лопаются в груди
(ты попала, девочка, ты попала),
Посиди тихонечко, посиди.

Этот город за ночь в меня вмерзает,
И под белым небом ни птицы нет.
Здесь никто ничего о тебе не знает –
Если в целом доме погашен свет,
Мы почти совсем лишены примет.
Время нервно мечется, как борзая,
Потерявшая след.

Всё казалось, лето

Этот дымный город, размытый воздух,
где вокзал спиной к пустоте прижался.
- Ты не поздно? – спрашивала.
- Не поздно.
Уходил и больше не возвращался.

Всё казалось, лето, а это в гору
поднимались воды, смывали небо.
- Ты же скоро? – спрашивала.
- Я скоро.
И кончалось время, и память слепла.

Приходи,
любить тебя больше нечем,
больше нечем биться в грудную клетку.
Я теперь на целое сердце легче
и совсем невесомая стану к лету…

Свет мой

Свет мой, смотри, у моей души
прямо по краю расходятся швы,
видишь, прорехи стынут.
Это так страшно – проснуться живым,
тело баюкать, склоняясь за ним,
мучиться, что отнимут.
Свет мой, останься ещё чуть-чуть,
ветер отчаянно ломится в грудь,
сердце внутри полощет.
Глупое сердце сдали внаём,
как мы с тобой помещаемся в нём,
как мы там делим площадь?

Марфа Петровна из двадцать седьмой
снова в глазок наблюдает за мной -
память свою волнует.
Жил в её сердце когда-то давно
Митенька… но отселился в окно.
Площадь теперь пустует.
Тонкая лодочка в небе плывёт,
Митеньку долго везёт и везёт -
ни суеты, ни трагизма…
Марфе Петровне печально одной,
сядет и пишет артрозной рукой
длинные нежные письма.

Свет мой, такое безлюдье внутри,
хоть приходи и что хочешь бери,
не возвращай обратно.
Я пропишу тебя в сердце моём,
а как уеду, останешься в нём.
Будь там поаккуратней…

Ты же знаешь

Ты же знаешь, как боль подбирает слова,
как древнейшие сны выплывают из детства,
как в ладонях зимы прозревает трава,
как врастают глаза прямо в самое сердце,
как в сплетении солнечном маленький взрыв -
и качается ночь, и сдвигается время.
И дышать на измор, и любить на разрыв,
и за кем-то идти сквозь смертельную темень.
Как бессмысленна плоть, где касания нет,
и врастают слова в пересохшее нёбо,
как сочится сквозь кожу болезненный свет,
и как просто сорваться из нежности в злобу,
как былые надежды затёрты до дыр,
как без ветра крыло превращается в бремя.
Как на лёгкий толчок сотрясается мир -
и вбивается ось… прямо в самое темя…..

Четыре века ожиданья

Просить совета у зимы,
Перебирая дни недели,
Кота соседского кормить,
Окно зашторивать в метели…
Четыре века без тепла,
Четыре века ожиданья –
Так пишет повесть без названья
Зима у моего стола.

Смешной простудой захворать,
Растить сосульки на балконе,
Коту нажаловаться всласть,
Перебирать горшки бегоний,
И снова заполночь не спать,
И накопив довольно силы,
Твой свитер взять и довязать,
Чтоб от тебя хоть что-то было.

Ведь всё равно сойдут снега –
Сосульки тают на балконе.
Соседский кот уйдёт в бега,
Расправят листики бегонии,
И можно окна отворить,
И можно ждать гостей к обеду.
А свитер взять и подарить,
Хотя бы своему соседу.

Я хочу, чтоб ему везло

Я хочу, чтоб ему везло,
Чтобы сквозь суету вело,
Чтобы там, где согнет других,
Злобный ветер над ним утих.

Чтобы было кому обнять
Там, где память мешает спать,
Где сомнения, как враги,
Все считают его долги.

Я хочу, чтоб ему везло,
Чтобы прошлое – не во зло,
Только письма из наших мест,
И ни страха, ни слез окрест.

Через тысячи лет потом
Я бы стала его ребром,
И как Ева могла бы быть
Там, где сердце стучало бы.

Я хочу, чтоб ему везло,
Чтоб ласкала волна весло.
Ни людей вокруг, ни зверья,
Две веревочки для белья.

Пристань, лодка и свет в дому.
Я все думаю: “Как ему?”
Ветер с той стороны шепнет:
“Не волнуйся, ему везет”.

Ветер с той стороны шепнет:
“Ему, правда, везет, везет”.

я хочу, чтоб ему везло (аудио)

с каждым разом

Я думала, отсюда видно вечность…
Скажите, доктор, как надолго страх,
когда стоишь вот так у поперечины,
сминая каждый божий день в руках?
Не надо, доктор, я и так всё знаю:
вот это – в вену… эти – натощак…
я только постоянно забываю,
мне делать шаг или не делать шаг?
Ведь вам уже известно, чем я кончу,
мне даже не прописан полный курс.
Моя реальность с каждым разом тоньше,
и с каждым разом всё пресней на вкус.
Но всё равно – спасибо за оказию
сойти с дистанции, а не с ума.
Я буду умолять об эвтаназии.
Я задолбалась уходить сама

пожалуйста, не ты…

Пускай не ты,
пожалуйста, не ты…
Я всех отдам, со всеми распрощаюсь,
но проступают осени черты…
Я вся тебе -
лишь до тех пор, покамест
тебя не сдёрнут с этой высоты.

И может быть,
когда-нибудь, Бог даст…
Но нет, не даст (так много не бывает),
и я прошу: “Хотя бы не сейчас…” -
я знаю,
то, что нас не убивает,
всенепременно покалечит нас.

Ты один у меня

Нас учили с тобой потихонечку снашивать сердце,
И сомнительный берег менять на надёжный уют,
Но мы тратили щедро, и вот уже нечем согреться.
Нам когда-то платили любовью. Теперь подают.

Ты один у меня, даже если вас было несметно,
Ты один у меня, сколько лет ни прошло бы и зим.
Заострит наши грифели память почти незаметно,
Заострит наши профили время – один за другим…

Я тебя не тревожу ни словом, ни сном еженощным -
ни к чему… Что могла бы сказать я в защиту свою?
Твоё имя забито, как колышек, мне в позвоночник.
Там с десяток таких. Может больше… На том и стою.

давай не будем сейчас о ней

Он говорит: “Только давай не будем сейчас о ней,
Просто не будем о ней ни слова, ни строчки.
Пусть она просто камень в саду камней,
И ерунда, что тянет и ноет других сильней,
Словно то камень и в сердце, и в голове, и в почке”.

Он говорит: “Мне без неё даже лучше теперь – смотри.
Это же столько крови ушло бы и столько силы,
Это же вечно взрываться на раз-два-три,
А у меня уже просто вымерзло всё внутри.
Да на неё никакой бы жизни, знаешь ли, не хватило”.

Он говорит: “Я стар, мне достаточно было других,
Пусть теперь кто-то ещё каждый раз умирает
От этой дурацкой чёлки, от этих коленок худых,
От этого взгляда её, бьющего прямо под дых…”
И, задыхаясь от нежности, он вдруг лицо закрывает.